Любовь Лебедева

Затянутый поцелуй.

И чем меньше я помню тебя, тем больше люблю,

Потому что боюсь забыть, когда ты уйдешь.

По дурацкой привычке разбираю диван и стелю

Две подушки, одно одеяло – смешно.

Заходи на чуть-чуть, посидим на кухне и все,

И помянем вчерашний день и столетье таких же дней.

Я напомню тебе, как ты наизусть мне читал Басё

И кормил из ладоней моих крылатых коней.

Ты звонишь. Ну и что же тебе теперь предлагать?!

Ни жилетки, ни денег… и даже себя не могу.

А вторая подушка в шкафу, и дорога долга,

И должна я идти босиком, утопая в снегу.

А на кухне пожар. Это вечер окна поджег,

Так же ярко горел Басё, я сдувала с балкона золу.

Уходи! И твоими губами по моим полоснуло ножом.

Это вряд ли глоток любви. Это просто затянутый поцелуй.

Два года спустя.

Декабрь. Пустая комната. 730 дней прошло.

Ты женился летом, она – на третьем месяце.

Мне вчера сказали, у меня был тихий шок.

Я котенком уличным скорчилась на лестнице.

Ближе к ночи напилась в гостях,

Падала в прихожей, сморкалась в чью-то шубу.

Грустные подруги, губами шелестя,

Утешали мятую заплаканную Любу.

Мутный свет декабрьский из-за плотных штор

Освещал лицо мое рваными полосками.

- Девоньки, правда ведь, все будет хорошо?

Девоньки, правда ведь, что вы меня не бросите?!

А потом мне принесли кофе с бутербродами,

Нацедили корвалол в треснутый стакан.

Вот сейчас приду в себя и снова буду гор-даяяя,

А вернее, каменная, как истукан.

Затянулось…

В вагоне аккуратно скручиваешь папиросу –

Едешь из Подмосковья к любовнице в Питер.

Она татарка, глаза раскосые:

Минетчица, массажистка, литера-

туровед.

К окружающим людям в ресторанах прокуренных

Ревнуешь её изнывающее тело.

Она затягивается, нахмурена,

Выдыхая дым, как композитор мело-

дию.

Видитесь в месяц два раза максимум – очень редко.

Тебя не устраивает, ее - тем паче. 

У тебя - жена, у нее – соседка,

Которая смотрит за ней, как за падче-

рицей.

Связь затянулась, но не затягивается рана –

и порвать бы, да вроде любовь нагрянула.

Яростно вдавливаешь в дно стакана

чайные гранулы…

Лето - прощальное.

Ночью снилось море, поднесенное в ладонях к уху,

Твои истонченные лодыжки в разводах соли и налипшем песке.

А с утра выяснилось, что у соседки передача протухла,

И я выброшенной на берег рыбиной забилась в тоске.

Нет моря, нет солнца, запутавшегося в велосипедных спицах,

Я подранком ерзаю на больничной койке, и спину жжет.

Но лето в закрытые глаза просачивается сквозь ресницы,

Твоей медузной улыбкой оставляет ожог.

Мама одобряюще приносит новогодние мандарины, шутит,

А выходя, горбится, думая, что я на нее уже не смотрю.

Я развлекаюсь тем, что мысленно прокладываю маршруты,

Которыми мы ходили выцеловывать утреннюю зарю,

И с этим не тошно засовывать в себя манную кашу комками,

И с этим легче подавить слезы, которые выходят реками из берегов…

Сегодня мне снился прыгающий по поверхности моря камень,

И я не слышала твоих уходящих шагов.

Вок-мэн.

И распахнуть глаза по самые яблоки до тика,

Чтобы вобрать тебя, уходящего, в память.

Мой MP3 – плейер заплачет тихо

Японской девочкой, складывающей оригами.

А в моем окне все по-старому, даже странно,

Все та же одна звезда, но самая злая,

Можно ее лучи засунуть под раны

И стать бессмертной, даже того не зная.

И запахнуться в ресницы, как теплым халатом,

Злыми лучами истыкать последнюю куклу.

И плейер поставит голос погибшего брата,

Стягивающего моим дыханием мертвые буквы.

Зимнее.

Птицы питерские улетают греться в новгородские земли,

Небо провисает в такие зимние дни днищем кровати.

И я забываю имя любовника (на Л, на М ли),

Поскольку решаю, что в такие морозы любви мне хватит.

Ветви деревьев становятся трубками стеклодувов,

Сусальным золотом, которое можно отламывать воровато.

Зимняя невлюбленность напоминает пистолетное дуло,

Которое на мерзлое сердце смотрит из новогодней ваты.

И осыпается елка, оставляя костяк, близкий глазам рыболовов,

Оставляя шары, те, которые в этом году еще не разбились.

И оттаявший голос вначале будет и незнаком, и неловок,

Невыговариваемое «люблю» вымолвить силясь.

3. кавер-версия

снова замерзла ночью в хозяйских московских лапах,
белым обводным на сером граните простынь.
скоро весна. опять запечатать чернила, плакать
датскими каплями, пряным анисом, просто
жизнь не вместить в сундук оголтелого морехода:
долгие дни и плакучие ивы даний.
хочется молча в спину смотреть и поставить коду,
чтобы не ждать ни телегу твою, ни сани.
будут с нарочным слаться объемные вести с юга,
датские капли на корень валерианы
сменятся.
и когда ты придешь, то узнать друг друга
нам не удастся -
и будет смешно и странно.

6. атомная леда

позвонишь в 12, строгим голосом спросишь в трубку:
лебедева, почему вы опять не явились ко мне на пару?
я отвечу капризно, выпятив нижнюю губку:
александр сергеич, ну что вы опять за старое,
почему не сказать: любушка, встретимся в среду,
пошатаемся по неглинке, потом завернем к казани?
у фонтана, у главного входа, мы встретим рыжее лето
и мам с весенним приплодом, корпеющих над вязанием.
пальцы, держащие трубку, подло дрожат, но голос
мой, как всегда, уверен, просто иначе не выжить.
странно, что в сороковник ты, мой любимый, холост,
так ослепительно выйдя в свете последних книжек...

9. модерн_бедный ангел

мой бедный ангел стал совсем печальным,о

закатанный мордухом в белый мрамор.

он бросил мир шкатулки музыкальной

и разлюбил галантное «yo amo».

он крутит джойнты, пальчики слюнявя,

и сыпет пепел на мои дороги,

как будто мальчик-с-пальчик, осеняя

тернистый путь, высокие пороги.

на вантовом мосту погасли свечи,

канатчикова дача опустела,

и нам в шкатулке заниматься нечем,

мы просим песен, и поет забела.

и голос поднимается – горячий

упругий шарик – под глухие своды.

бледнеет ангел и роняет мячик.

поплачь, попустит. видишь: nikogotam.

10. рыбак

ты рыбак по-любому, как ни давай имена,

как ни склоняй «канючитель – мучитель - ласка».

у доски, как теленок, тычась указкой

в родную страну, говорить «страна».

красными нитями вышит снег,

синим – озера на карте классной.

я рыба летучая, рыбий ас, но

моя улыбка дрожит на блесне.

и я изгибаю цыганкою стан,

а новые серьги крючком врастают.

смотри, как косяк обернется стаей,

летящей стаей до жарких стран.

в ботинках песок. на губах песок.

яичным цветом картограф вышил.

и рвется тонкая, как волосок,

леска, и рыба уходит выше.